BASTION: FÜR DAS GRÖSSERE WOHL

Объявление

гостевая // внешности //нужные
правила // faq и матчасть// анкета // сюжет
Теодесрайх - магический Первый рейх, значительно переживший свой маггловский аналог. Три года назад власть в стране захватил Геллерт Гринделвальд, на корню уничтожив зарождавшиеся ростки всеобщего равенства и демократии. Сейчас в Теодесрайхе господствуют взгляды о неоспоримом превосходстве волшебников над магглами, и многие опасаются, что скоро Гринделвальд захочет подчинить себе и другие страны. Говорят, что магическая Европа стоит на пороге полномасштабной войны. Так ли это? Игра покажет.





GellertAwelinWerner
Май-июнь 1924 года. В Теодесрайхе совершено покушение на канцлера, и эту должность временно занимает Геллерт Гринделвальд. Первой подозреваемой оказывается дочь верховного судьи Авелин фон Придд, но уже две недели спустя ответственность за, как они утверждают, убийство канцлера берёт на себя ранее неизвестная радикальная оппозиционная группировка Фрайзайнмахт. Впрочем, у официальных властей своя версия, и уже вскоре обвинение предъявлено голландскому сепаратисту Франсу ван дер Бринксу, что ставит под вопрос ранее достигнутые договорённости с Данией о создании союзного государства.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BASTION: FÜR DAS GRÖSSERE WOHL » archive of episodes » Ignorance is Strength


Ignorance is Strength

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://31.media.tumblr.com/47a9ccb3031549f1742b5a5efc8719cc/tumblr_mpg42oA0Ln1sqcmnyo1_500.gif
Действующие лица: István Grindelwald, Gellert Grindelwald
Место и время действия: 20 мая 1924
Описание событий: Если события происходят, кто-то должен донести их до народа. До народов Теодесрайха всю информацию вполне успешно скрывает доносит местная пресса, находящаяся под контролем Гринделвальда. До остальных европейских стран ее тоже должна донести пресса и... тоже под контролем Гринделвальда, не так ли?

0

2

Май в Вене выдался жарким, не во всяких там переносных смыслах, а в самом прямом - температурном. Конечно, магия вполне справлялась с проблемой и обеспечивала тех, кто находился в кабинетах канцлерата, приятной прохладой, но один взгляд на улицу заставлял вспомнить о слишком рано наступившем лете, тем более, декорации сегодня почему-то изображали погоду еще более жаркую, чем та, которая на самом деле установилась уже несколько дней назад и вряд ли собиралась сдавать свои позиции. Наверно, можно было бы просто не смотреть в окно, но на подоконнике расположился Геллерт, и беседа подразумевала некоторый зрительный контакт.
Сам Иштван сидел в одном из кресел, стоявших напротив большого стола, принадлежащего канцлеру. Неформальность обстановки он поддерживал тем, что положил ноги на соседнее кресло - все же стол был для этого слишком высок - кроме того, так было удобнее. От жары за окном он спасался, лениво обмахиваясь газетой, которую держал в руках. Газета была несвежая, пятидневной давности, к тому же британская, доставлена в Теодесрайх каким-то совершенно немыслимым способом. Но ведь автор передовицы имел неотъемлемое право на свой экземпляр.
- Людям надоели шутки про Тодесрайх, - заметил он в продолжение начатого разговора, ну и, может, отчасти в свое оправдание. - Поэтому вот, специально для наших интеллектуальных английских читателей, "Грендельвальд в землях Хродгара".
Это было на грани, пожалуй. Во всяком случае, так далеко Иштван в своих публицистических экзерцисах еще не заходил, хотя и давно собирался, а здесь наконец подвернулся такой случай, упустить который было бы элементарно жаль. А поскольку текст согласовывался с братом лишь на этапе планирования статьи, то есть, в самых общих чертах, то оставался некоторый элемент неожиданности в том, как он воспримет готовый материал, тем более тот, где его сравнивают с милейшим персонажем саксонского эпоса.
- Боялся, что не все проберутся сквозь дебри аллюзий, но они справились, судя по тому, что редакция просит продолжения и повышает гонорар, да и французы сообщили, что хотят что-то в той же тематике и стилистике.
Вообще-то Иштван был чрезвычайно доволен собой. Он был собой доволен все эти дни с того момента, как получил статью, отзывы и избранные письма читателей и почитателей. В письмах были слова поддержки, но, что намного ценнее, были и другие письма, те, авторы которых спрашивали, а не бесятся ли жители оного Райха с жиру, и не потеряют ли от свободы больше, чем обрели бы, смирившись с ее ограничениями. Письма Иштван брату не показывал, даже те, которые не были подписаны. Письма предназначались лично ему и были, в некотором роде, частью гонорара, то есть помогали ему быть еще более довольным собой. Но сейчас он хотел еще чего-то. Он хотел, чтобы довольным был Геллерт и чтобы он был довольным вслух. Так и быть, можно без оваций. Но с ними все равно лучше.

Отредактировано István Grindelwald (2017-05-24 11:18:43)

+1

3

Иштван был явно горд собой. Иначе зачем ему было брать с собой газету и махать ей тут как флагом? Не думал же он, что брат не в курсе его творческих успехов…
Геллерт сидел на широком подоконнике Ансвартова кабинета, опираясь плечом на стекло и закинув ногу на ногу. За окном буйствовало лето каких-то южных и сухих широт, но то, что казалось подходящими через стекло солнечными лучами, не несло тепла. Иллюзия.
Гринделвальд отвлёкся от брата и, примерившись, в несколько пассов вернул окну его естественное состояние. Солнце немедленно ворвалось в кабинет и Геллерт довольно сощурился, подставляя им лицо.
- Шутки про Тодесрайх устарели ещё триста лет тому назад, - лениво заметил он. - Удивительно, что с ними ты добился такого успеха у читателей.
Или это такая красноречивая характеристика чувства юмора целевой аудитории. Но ладно, пусть уж будет признанием журналистских успехов младшего Гринделвальда.
Прошлых успехов.
Нынешние же не были столь однозначны. Брату очень повезло, что с его творением Геллерт знакомился в одиночестве, напоминая себе, что стиль и суть этой статьи уже сами по себе предполагают все эти вольности и, более того, он сам и согласился на подробное. Тогда ему это казалось любопытной идеей. Сейчас… Сейчас он не понимал, как согласился. Знал, да. Но понимание куда-то затерялось.
Геллерт мрачно покосился на довольного брата, но жаркие блики навевали расслабленность. Для того и избавился от иллюзии. Да и кабинет, откровенно говоря, выбрал из тех же соображений, хоть это и не было очевидно.
Отчитывать брата было бы совершенно не к месту. Надавить несильно - выкрутится и выставит Геллерта дураком. Сильнее и не слушая возражений - а смысл? И, главное, есть ли повод? Вроде как брат сделал всё правильно, но Геллерта не покидало чувство, что Иштван над ним хорошенько поиздевался и теперь доволен не столько удачным воплощением вместе задуманного, сколько хорошей - по его мнению - шуткой.
Очень хорошей. Вон как гордится.
Здравый смысл подсказывал, что стоит хотя бы сохранять спокойствие, но последние недели он только и делал, что сохранял это треклятое спокойствие, пока всё шло не так как должно было. Или не всё, но многое. А тут ещё Иштван. И не только со статьёй, а ещё и с этим своим самодовольством. Вот не мог он догадаться, что сейчас не лучшее время для дурацких выходок? И машет ещё.
Короткое движение палочки, которая всё ещё оставалась в ладони, - и газета - которую Иштван, кстати, как-то сам добыл - задорно и поначалу бездымно вспыхнула.
- Ты это считаешь признаком успеха? Гонорары и овации французов? - раздражённо осведомился Геллерт.
Он всё ещё пытался изобразить расслабленность, но нетрудно было понять, что этот вопрос принадлежал к числу тех, у которых может быть только один правильный ответ.

+1

4

Наблюдая за тем, как Геллерт в несколько заклинаний меняет картинку в окне, Иштван задумался, знает ли он способ или действует по той же схеме, по которой действовал он сам, когда иллюзии надоедали: чтобы получить реальное изображение, окно достаточно сломать. Можно было поинтересоваться непосредственно у брата, но тот почему-то был не в духе. Может, Гартвигу стало хуже? Тогда придется спешно переписывать недавно созданные законы или искать нового канцлера. Это, наверно, не очень сложно, но брату тогда придется еще и искать себе нового друга, а зная его, можно было предположить, что с этим будут проблемы. Но это все равно не повод не похвалить  хорошую статью. О том, что статья могла не произвести хорошего впечатления, Иштван даже не задумывался. Этого не могло быть, точно не могло. Значит Геллерт просто не хочет признавать очевидный успех. Завидует, может?
Улыбка еще не испарилась с его лица, но потеряла большую часть своей искренности. Иштван пожал плечами, но промолчал в ответ на выпад. В конце концов, если бы эти шутки устарели так давно, они не всплывали бы с завидной регулярностью то тут, то там. А он сам вообще никогда не повторялся, поэтому Тодесрайх промелькнул в его статьях единственный раз на заре публицистической юности бесконечные пару лет тому назад. Геллерт знал это, знал - и все равно злорадствовал. Иштван уже решил было, что зайдет лучше попозже, когда брат решит свои проблемы ну или хотя бы пообедает, собирался объявить об этом своем решении, но газета в руке вдруг занялась. Палочка преспокойно висела на поясе, в футляре. Гринделвальд никогда не держал ее наготове, беседуя с Геллертом. Может и стоило бы, но выглядело бы это очень странно. Выхватывать ее сейчас левой рукой и пытаться левой же потушить возгорание было бы долго и неудобно, еще хуже - перехватывать газету, поэтому он просто бросил ее полыхающие остатки на канцлерский стол, куда-то в сторону лежавших там же бумаг, возможно, не таких уж и важных, раз их даже не удосужились убрать в ящик. Потом он потер руки - пальцы не пострадали, но могли же! - поставил ноги на пол и серьезно, уже без улыбки, посмотрел на Геллерта.
- Я люблю гонорары, - глупо было бы отрицать очевидное. - И овации тоже люблю. Но дело не в этом. Дело в том, что мы с тобой заставляем одних французов печатать то, что нам нравится, а других - читать и верить каждому слову.
Вообще-то речь шла об англичанах, а не о французах, но придираться к деталям он не стал, незачем. Вообще-то их восторги были ничем не хуже любых других, а на родных просторах по-настоящему знали только одного Гринделвальда, недооценивая под его чутким руководством всех остальных. И вообще-то это было обидно. Геллерт говорил так, как будто Иштван продал им его лично, родину и душу в придачу. Но это было не так: за это добро все равно приличной суммы не выручить.
- Тот, кто говорит только правду и ничего, кроме правды, в информационной войне обречен на поражение. Правда ограничивает. Они любят недовольных, любят революционеров, хотят видеть такого лирического героя в своих газетах - я даю его им. Они смеются с названия, а потом видят в тексте случайное упоминание о том, что за последние три года в стране почти изжита безработица, в том числе и для магглорожденных, да и позволить средний житель Теодесрайха может себе побольше, чем средний француз. Они слышат это из уст диссидента, ты думаешь, они станут проверять?
На его взгляд, речь оказалась чересчур длинной. Более того, он понял, что пошел не тем путем, пытаясь достучаться до логики брата. У того и своей было в избытке, поэтому чужие аргументы, не совпадающие с его собственными, он отметал как априори ошибочные, а совпадающие иногда мог принять за насмешку: ну как же, ему пытаются объяснять очевидные вещи. В общем, Геллерт был не подарок, но родственники, как известно, даны для смирения, вот и приходилось смиряться и опять искать подходы, потому что заканчивать свои публицистические развлечения Иштван не собирался.
И это, конечно, было еще не все. Кроме тех, кто "там", были еще и те, кто "здесь", и они тоже имели значение. Рано или поздно оппозиция-которой-нет, должна была выйти на недовольного автора, готового с риском для своей свободы, а может, и жизни, писать такие статьи, в конце концов, отследить его было сложно, но не невозможно. Но рассказывать все это Геллерту Иштван не собирался, никто ведь не сомневался, что тот понимает и взвешивает все плюсы и минусы прежде чем принять важное решение. Например, подпалить с таким трудом попавшую в эту прекрасную процветающую страну газету.
- Только намекни, Геллерт, и я начну петь тебе дифирамбы в каждой статье или вообще не напишу им больше ни строчки. Но сейчас, пока я все еще пишу, ты безо всякой легилименции знаешь, что происходит в их головах и можешь формировать их содержание по своему вкусу.

0

5

Геллерт отрешённо следил как испуганно притихший было огонёк сначала робко, а потом всё увереннее перебирался на лежавшие здесь - очевидно, не меньше двух недель - бумаги. Те были сложены неаккуратной стопкой, почти что кучей, так что костёр вышел неплохой. Дым быстро заполнил комнату, и к характерному запаху горящей бумаги вскоре примешалось и что-то ещё. Должно быть, начал обугливаться стол. Геллерт терпеливо ждал, пока догорит всё, что гореть хотело, и лишь когда посреди чёрных хлопьев остался одинокий, цепляющийся за стол язычок, он потушил его весьма неэффективным, зато добавившим штрихов к картине локальной разрухи - струёй воды, которая заодно разметала остатки бумаг. Следующее заклинание очистило воздух от дыма.
А брат говорил. Или даже, можно сказать, вещал. То, что Геллерт внимательно смотрит мимо него, Иштвана не смущало, разве что на то время, пока Геллерт разбирался с последствиями возгорания, он прервался. Очевидно, брат считал свои слова очень важными и весомыми. Может даже, умными.
- Ты ведёшь себя, как обиженная девчонка, - сообщил ему Геллерт, по-прежнему лениво подставляя лицо пробивающимся через окно лучам. - Курс примерно шестой.
Где-то с этого возраста они берут на вооружение вечный приём “Я сейчас соглашусь со всеми твоими претензиями, включая те, что существуют только в моей голове, и попробуй только не начать меня отговаривать”.
Геллерт выдохнул и сел на подоконнике прямо, больше не опираясь плечом на стекло.
- Иштван, какого чёрта? - теперь уже его голос звучал резко и отрывисто, без следа прежнего, во многом наигранного спокойствия. - Ты хотел похвалиться результатами своих публикаций, а рассказываешь о французских и английских восторгах. Это и есть твои достижения? Молодец, что я могу сказать. Хочешь поаплодирую?
Геллерт спрыгнул с подоконника и несколько раз прошёлся из стороны в сторону. Нет, брат точно над ним издевается. Не может же он не понимать таких простых вещей?
- Ты не заставляешь кого бы то ни было печатать то, что тебе нравится. Ты пишешь то, что нравится им, и надеешься что кто-то разглядит то, что ты действительно имел в виду. Ну и какое мне дело до твоих гонораров? Думаешь, я сомневался, что они придут в восторг от очередной порции остроумных замечаний о моих амбициях?
Геллерт вернулся к “своему” подоконнику, но садиться не стал, а просто опёрся на него.
- Легилименция, как тебе известно, предполагает обратную связь. Мне казалось, ты хотел поговорить об этом, а не хвастаться тем, как у тебя хорошо получается угождать зарубежным издательствам.

+1

6

Это было бы обидно, да что там, это бы стало как минимум поводом для дуэли, если бы это сказал кто-нибудь другой. Но Геллерт в свои сорок два имел потрясающе мало опыта в общении с шести-, семи-, любыми другими -курсницами, как и собственно выпускницами. Поэтому было смешно. Зло и смешно.
- Разве? - хмыкнул он, но вовремя заставил себя заткнуться.
Полностью фраза звучала примерно как "Разве ты знаешь, как ведут себя девчонки?" Капризные или нет - это были уже излишние детали. До сих пор рядом с Геллертом не было замечено ни одной, которая смогла бы пробиться достаточно близко. Не считая Циллы, конечно, но это не о том: Иштван обдумывал этот вариант уже давно и пришел к выводу, что он не имеет смысла. Конечно, можно было бы предположить, что Геллерт просто тщательно скрывает какой-нибудь умопомрачительный роман из-за несовершенства избранницы, но нет, зная брата, который всегда считал, что имеет право просто потому что, предположить подобное было сложнее, чем многие другие, более простые объяснения. Иштван, в общем, был совершенно не против любого из них, личная жизнь Геллерта волновала его разве что в контексте неуемного любопытства, однако тому не следовало бы сейчас строить из себя знатока тонкой женской натуры. Как, в общем-то, и любой другой. Но брат отчитывал его так, как будто и в самом деле для чего-то решил поговорить со школьницей-тугодумкой. Только сейчас Иштван заметил, что вода, смывшая пепел со стола, стекает прямо на его колени. Почти беззвучно он выругался, подскочил с места и стряхнул с одежды то, что смог стряхнуть. Потом поднял взгляд на брата. Улыбаться уже не смог.
- Ты оставил мне только догадываться, каких достижений ты от меня ждешь, и я решил, что это не более, но и не менее, чем формирование общественного мнения. Я знаю, что делал это, люди  - да-да, эти восхищенные французы и англичане - перестают верить своим пропагандистам и начинают видеть то, что я хочу им показать. Я ставил себе какие-то задачи, выполнял их и был закономерно доволен собой. Должен был обсудить это с тобой раньше, да точно, но сделал это только теперь. Так в чем моя ошибка? Чего ты ждешь от меня и этих статей? Они не нравятся тебе? Мне нужна путеводная звезда, Геллерт, укажи мне направление. Потому что если я все же иду в правильном, я продолжу мифологический цикл статьей про Троллевахе, и лично съем свою палочку, если после нее на имя любого из них, тех, чьи имена я укажу в статье, - сам выбери, если хочешь чистый эксперимент, - не придет хотя бы по два письма с признаниями в любви от впечатлительных иностранок. А может, иностранцев, - нет, Геллерту совершенно точно надо было бы аплодировать, раз уж он все равно собирался. - Лично на твое - не менее пяти.
Иштван сам не знал, почему опять пытается перевести все в шутку - глупую и неуклюжую к тому же. Не понимал и того, почему его так задело это недовольство брата. Может быть, потому что Геллерт все еще не сказал, что он не должен продолжать, он вообще ничего не сказал, он опять заставлял догадываться, чтобы потом сказать, что догадки были неправильными. И хорошо еще, если только сказать.
А еще он знал, что лучше всего сейчас было бы извиниться, признать свою вину - не важно в чем - согласовать следующие пару статей в деталях, а когда брату надоест, опять вернуться к своему. Он буквально слышал, как внутренний голос уверенно диктует ему текст, который следовало бы произнести. Слышал - и послал его к черту, едва удержавшись, чтобы не послать туда же и Геллерта.
- Я знаю, о чем они думают, когда читают то, что я пишу. Я знаю, как они думают. Я знаю, чего от них ждать. Можешь сказать то же самое хотя бы о всех тех, кто ходит рядом с тобой коридорами канцлерата?

+1

7

- Разве, - подтвердил Геллерт с очень серьёзным видом.
Нет, ну ведь и правда похож. И видимо, брату так понравилась идея, что он всё сильнее распалялся и входил в роль. Геллерт слушал. Очень внимательно слушал, недобро сощурившись, но вряд ли Иштван сейчас пытался ловить оттенки настроения брата. А даже если и замечал, вряд ли они его волновали.
И всё же, несмотря на мрачное настроение, Гринделвальд не сдержал короткого смешка. Путеводную звезду ему, как же! Это ж надо было так выразиться. Кажется, кто-то переписал статей. А в ответ на предложенный Иштваном эксперимент уже откровенно рассмеялся, впрочем брат на такую реакцию то ли не обратил внимания, то ли распалился ещё больше и полез уже совсем не в те вопросы, которые Геллерт хотел бы обсуждать здесь и сейчас.
- Aqua Eructo, - мощная струя ледяной воды ударила в Иштвана, разбрасывая вокруг брызги.
Геллерт мимоходом стёр капли с лица и флегматично подумал, что надо бы отправить кого-нибудь прибраться в кабинете. С другой стороны, если его в скором времени займёт кто-то ещё, кто-то, кто заменит Ансварта, то, может, стоит оставить всё как есть? Пусть гадает, что здесь происходило.
- А может, и не шестой, - покачал головой Геллерт. - Не могу точно сказать. Но знаешь, в какой-то момент они обретают интересную привычку выдумывать себе всякое и самим же на это обижаться. Очевидно, предполагается, что окружающие должны утешать и извиняться.
Гриндевальд пожал плечами, показывая, что ни того ни другого он делать не собирается. В конце концов, Иштван ведь претендовал на то, чтобы Геллерт считал его существом несколько более разумным, чем капризная и истеричная школьница, так что почему он должен тут заниматься почёсыванием братского себялюбия, когда у того случился несвоевременное воспаление обидчивости?
- Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю или просто очень захотелось выступить с заранее придуманной речью? Зачем ты повторяешь доводы, с которыми я уже соглашался раньше, когда я тебя спрашиваю о том, с чего ты взял, что твои статьи имеют именно тот эффект, на который мы рассчитывали? Ты так яростно утверждаешь, что знаешь, но, что - кроме самоуверенности - позволяет тебе судить об этом?
Геллерт говорил на удивление спокойно. Можно даже сказать, терпеливо. Как будто он готов был раз за разом втолковывать брату одно и то же только разными словами, пока он наконец не поймёт. Но вместе с тем он не собирался сдавать своих позиций и уступать Иштвану.
- Иштван, подумай сам. Если бы я решил, что твой эксперимент с английским эпосом неудачен и его пора сворачивать, ты узнал бы об этом, как только эта, - кивок на место, где предположительно покоились останки газеты, - статья попала ко мне на стол. Я не собираюсь отбирать у тебя твою игрушку, успокойся. Я просто хочу знать, чего ты с её помощью добился.

+1

8

Он осознал, что сейчас произошло, только когда уже стоял весь мокрый посреди кабинета и судорожно хватал ртом воздух. Сердце отбивало лучший ирландский степ, а вот говорить отчего-то совсем больше не хотелось. Иштван задумчиво пронаблюдал за тем, как на недешевый, наверно, ковер льются с его мантии небольшие, но весьма убедительные водопады, как дают они начало рекам и даже небольшим озерам там, где реки сталкивались с особо настойчивым сопротивлением ворса. Живописно...
Геллерту было весело. У брата всегда было немного дерьмовое чувство юмора, так что чего еще от него было ожидать. Ладно, пусть себе веселится. В конце концов, в последнее время у него было не так уж много поводов.
- Я не использую заготовки. Предпочитаю импровизацию.
Он снял промокшую насквозь мантию и бросил на спинку кресла: если уж портить интерьеры, то хотя бы равномерно. Рубашка тоже была мокрой, да и брюкам досталось, но на это Гринделвальд предпочел просто не обращать внимания. Подошел к окну, у которого стоял брат, и пафосной тяжелой портьерой вытер лицо, шею и волосы. портьера повела себя хорошо и собрала воду так, как будто именно в этом и было ее тайное призвание. Хотя кто знает, может Геллерт развлекался так регулярно, и Гартвиг для этого и выбирал занавески. Почти зеркально повторив жест брата, Иштван стал около него и тоже оперся о подоконник.
- Если бы это была только самоуверенность, я бы не предлагал тебе пари на письма, верно? - секунду помолчал, потом ответил на вопрос, на который брат и сам мог бы найти ответ, если хотел бы. Но он хотел услышать готовый, и Иштван не стал возражать. - С прессой это несложно. Я имею в виду, судить об эффекте. Если в прессе кто-то не прав, с ним непременно нужно поспорить. Люди пишут в редакцию, другие, посерьезнее, отвечают статьями в других газетах. Мои статьи цитируют - цитируют для того, чтобы проиллюстрировать, что и как у нас здесь происходит. А эти редакторские восторги и овации, которые тебя так раздражают - это показатель того, что тиражи растут, статьи читают, и будут продолжать читать. То, что читают, не может не влиять на людей, даже если они сами будут отрицать. Особенно если они будут отрицать.
Вообще-то он мало что сейчас понимал из того, чего именно хочет добиться от него Геллерт. Почему тот вдруг озаботился действенностью иностранной прессы? Может, думает, что это она так повлияла на умы  голландцев или кто там любители решать все проблемы радикально? Конечно, если это было бы действительно так, то очень бы льстило, но Иштван все же не готов был сейчас настолько преувеличить собственные заслуги, все еще не теряя некоторую связь с реальностью. Зато из этой речи он вынес самое главное: новая статья будет, и пусть Геллерт потом не говорит, что с ним не согласовали.
Он подумал еще немного, прежде чем продолжить. Может быть, не надо было лезть в это. Даже наверняка не надо бы: Геллерт терпеть не мог, когда ему давали советы и считал, что и сам в состоянии держать все под контролем. Можно было бы поверить в это, если не пытаться влезть во все сразу, но когда это даже не привычка, а стиль жизни, то рано или поздно понимаешь простую истину: не держит. И опять же: можно было бы не лезть на рожон, сами разберутся, и если оставаться в хороших и ровных отношениях с обеими сторонами, то так или иначе окажешься в выигрыше. Была только одна мелочь. Только одна деталь, на которую, похоже, было наплевать всем. Иштван тоже пытался, честно старался, но у него так и не получилось плевать на это убедительно. Геллерт был его чертовым братом.
- Кстати, здесь это тоже читают, - все же выговорил он, начинать пришлось издалека. - Серьезно, Геллерт, газеты достать не так уж сложно, хотя свежими они редко приходят. Поэтому я спрашиваю. Ты правда уверен в них, в каждом, кто работает здесь, или хотя бы в тех, кто занимает посты и имеет доступ к информации? На канцлера напали, и даже если они верят, что он больше не появится на сцене, вряд ли на этом успокоятся. Ты не думал о какого-нибудь рода, - он убрал рукой мокрые волосы, которые липли теперь ко лбу и в глаза лезли, - профилактических проверках?

Отредактировано István Grindelwald (2017-06-04 09:23:47)

+1

9

Холодный душ подействовал как надо - Иштван притормозил и задумался. Смирения и покладистости, правда, всё равно не появилось, но да на такое Геллерт и не рассчитывал. Характер брата Геллерт представлял неплохо, и уже давно уяснил, что стоит либо смириться с его заскоками, либо избавляться от дорогого родственника. Что-либо исправлять? Лучше даже и не пытаться. Так что Геллерт спокойно наблюдал, как Иштван ликвидирует последствия купания с помощью подручных средств, и лишь разочарованно покачал головой, когда брат наконец ответил.
Притормозил и задумался? Да, возможно.
Помогло ему это? Определённо, нет.
И ведь Геллерт не мог понять, к чему это ослиное упрямство. Не понимал - и потому продолжал настаивать на ответе. Ведь когда с таким достойным лучшего применения упорством отказываются сообщать несущественную в общем-то мелочь, поневоле задумаешься, а такая ли уж она несущественная?
- Хорошо, - едва ли не по слогам подвёл промежуточные итог Геллерт. - С тобой спорят? Ты знаешь, в каком контексте цитируют твои статьи? Или тиражи и восторги - это всё, чем ты можешь похвастаться? - Иштван теперь стоял рядом, и Геллерт запрыгнул обратно на подоконник, усвешись боком к краю оконного проёма и подтянув одну ногу к себе. - Иштван, ты сам только что говорил, что пишешь это не только для того, чтобы радовать французов и их друзей. Я просто хочу знать, есть ли у тебя основания полагать, что люди воспринимают твоё творчество именно так, как тебе бы хотелось. Почему ты не можешь ответить на этот вопрос?
Всё. Пожалуй, он не смог бы объяснить свою позицию яснее, так что или Иштван ответит, или… А что, собственно, или? Геллерт мимоходом задумался, но почти сразу отложил эту мысль до того момента, когда она станет действительно актуальной. Если станет. Если, ведь?
А Иштван решил тем временем затронуть совсем другую тему. Когда он заговорил про то, что газеты читают и здесь, Геллерт только пожал плечам. Конечно, он знал, за кого Иштван его принимает? Невозможность по-настоящему закрыть границы Геллерт понял и принял уже давно, а потому считал, что тратить слишком много ресурсов на то, что никогда не будет работать как надо, не зачем. Пусть значительная часть иностранной прессы была запрещена на территории Теодесрайха, пусть за распространение - а при желании, и за хранение - запрещённой литературы человек мог в мгновение ока лишиться свободы, Гринделвальд прекрасно понимал, что все, кто действительно этого хочет, читают всё, что хотят, и не видел в этом большой проблемы.
Но брат вдруг завернул в другую, ставшую для Геллерта неожиданностью степь.
- А ты думаешь, зачем мне Тройевахе? - резко спросил он. - В них я уверен… Наверно… - голос, вопреки словам, уверенности не отражал. Геллерт посмотрел в окно и, прикрыв глаза от слишком яркого солнца, закончил: - Больше, чем в других. Но как иначе, Иштван? - Геллерт продолжал делать вид, что смотрит в окно. - Профилактические проверки… - он мрачно хмыкнул. - Вот скажи, если я сейчас решу прогуляться по твоему сознанию, чтобы убедиться, что ты ничего против меня не замышляешь, что ты сделаешь?

+1

10

Иштван уставился на брата с недоверием. По всему выходило, что Геллерт просто-напросто не верил и ждал материальных подтверждений. Отчета, попросту говоря. Перепутал с Циллой что ли? Иштван не припоминал, когда это его слова не принимались на веру хотя бы внешне, и едва ли мог придумать, что могло дать повод к таким переменам. Это было обидно.
- Конечно знаю, - возмутился он. - Я никогда не говорю о том, чего не знаю! То есть, конечно, я делаю это, но не тогда, когда надо серьезно поговорить, а мне казалось, что начинали мы серьезно. Хочешь, могу доставить тебе вещественные доказательства в следующий раз, прямо подшивкой. Нет, подожди, это долго, дай-ка подумать...
Он задрал голову, оперся затылком на стену и прикрыл ладонью глаза. Задача была непростой: любой ответ на статью бы прежде всего эмоциями, а не датами и фактами, а своих корреспондентов он сдавать все еще не собирался - но когда брат ставил другие?
- Дискуссия в ответ на заметку об открытии нового курорта в Альпах. Это было в "Ежедневном Пророке", кажется, числа с пятнадцатого апреля или несколькими днями позже, а интересной стала через несколько дней, когда кто-то из их диссидентов додумался наконец сравнить условия с Азкабаном. Так, что дальше? Швейцария, верно? Когда Ансварта... ну когда это все случилось, и их "Le Matin" перепечатала мою статью, они вышли на демонстрацию протеста под редакцию, помнишь? Ну да, там было человек десять, но учитывая, что все сообщество вместе с пронемецкой общиной до тысячи не дотягивает, то это уже почти толпа по нашим меркам. А вот эту последнюю французы растащили на цитаты, и если верить редактору, письма приходят очень интересные. Я ему верю, но если хочешь, я тебе его приведу, и ты лично спросишь. Правда, вряд ли после этого они продолжат меня печатать.
Он замолчал и скосил глаза на Геллерта. Если и этого будет мало, то вряд ли поможет еще что-то. Брату надо было просто научиться глушить свою паранойю хоть иногда. Хотя бы с теми, кто ему не лжет.
Зачем Геллерту Тройевахе - это хороший вопрос. Иштван всегда думал, что они существуют только потому, что старшему брату в детстве не купили оловянных солдатиков, а деревянных он сжег потому что... ну потому что они горели.Озвучивать эту версию он не собирался и думал, что придумает что-нибудь на ходу, если вопрос этот когда-нибудь станет не риторическим. Но сейчас явно был не тот случай. Сейчас не риторическим был совсем другой вопрос. Он-то и заставил как следует задуматься.
На доверии к одному только Тройевахе далеко не уедешь. Иштван не хотел повторять то, что брат знал и так: даже если судить по одному-единственному случаю с Гартвигом, можно сделать простой вывод. Тот, кто это сделал, находился внутри системы. Нет, в самом деле, если бы он не знал, какие усилия Геллерт прилагает, чтобы вернуть канцлера, подумал бы, что это не более, чем его собственная инсценировка, ведь понимая и зная, ни он, ни его хваленые люди в черном ничего не предпринимали.
- Если проверка - это для тебя слишком радикально, надо сделать что-то еще. Научи людей активной гражданской позиции.
Проще говоря, доносить друг на друга. Сейчас это делает только Форштосс, и... ты бы знал, что на этот счет говорят...

Меньше всего Иштвану хотелось сейчас, чтобы на нем проверили его же гениальную идею. В потрохах его сознания было много такого, что испортило бы Геллерту настроение, хотя на самом деле, было совсем не тем, чем казалось. В общем, объясняться бы пришлось долго, если бы ему вообще дали объясниться. И, конечно, лучше бы он оставил эти воспоминания дома, но ставить щит? Нет, он не стал бы и пытаться. И никому бы не советовал. Не потому что щит проломят и посмотрят за него с двойным усердием, а потому что, в некотором роде, щит был хуже многого из того, что за ним могли увидеть. Какие у людей секреты? Злоупотребление или интрижка с женой соседа. Но желание скрыть что-то - это уже достаточный аргумент в пользу обвинения. В этом-то и был парадокс: до тех пор, пока люди не научились использовать личное пространство так, как это необходимо, у них не должно быть личного пространства, а потом... потом оно им уже будет ни к чему.
И все же, и все же... Геллерт отвернулся и смотрел в окно. Иштван тоже воспользовался случаем и отвернулся. После холодного душа было уже совсем не так жарко, но теперь становилось как-то душно, и он расстегнул воротник рубашки, чтобы говорить было полегче.
- Сделаю то же, что должен бы сделать любой другой: спрошу, будет ли тебе удобнее, если я сяду или так тоже нормально.

+1

11

Странно. Попытки Геллерта добиться ответа привели к тому, что брат то ли обиделся, то ли разозлился. Почему, интересно? Вроде бы это Геллерту полагалось злиться. Он сощурился, подозрительно разглядывая Иштвана, как какое-то необычное явление, и наконец, пока он говорил, догадался, что брат обижен недоверием. С чего вдруг?!
Ну, то есть Геллерт как раз подозревал, что брат недоговаривает, но не совсем то недоговаривает, что он сейчас вываливал. Забавно, что Иштван одновременно был прав и неправ одновременно.
В любом случае, Геллерт получил достаточно информации, чтобы самому добавить недостающие сведения, раз уж брату приспичило играть в повстанца на допросе. Он коротко махнул ладонью, показывая что не намерен давить дальше.
- Нет, этого достаточно, спасибо, - криво усмехнувшись, подвёл итог Геллерт.
У Иштвана, оказывается, имелись идеи, насчёт того, что нужно делать, чтобы улучшить ситуацию в стране, но уже после первой фразы эти идеи Геллерт выслушивал вполуха, больше занятый попытками убедить себя, что не стоит слишком резко реагировать на высказывания этого доморощенного гения, который не только уверен, что лучше других знает, но и смеет заявлять об этом в таком тоне. Значит, слишком радикально для него? Да что он вообще понимает, сопляк?!
А сопляк очевидно был очень высокого мнения о своей лояльности… или нет?
Геллерт отвернулся от окна как раз вовремя, чтобы увидеть, как Иштван растёгивает верхнюю пуговицу на рубашке. Волнуется?
- Да, сядь, - тихо приказал Геллерт, небрежно указав на ближайшее кресло.
Он снова слез с подоконника, и сделал пару шагов вслед за братом, чтобы оказаться прямо перед ним, когда он сядет. Палочку он небрежно вертел в руках.
- Иштван, ты верен мне? - спросил он.
- Всегда.
Нет, он не смеялся. Или, во всяком случае, неплохо делал вид, что не смеялся. Да, пожалуй, “делал вид” будет правильнее…
В следующую секунду Геллерт уже направлял палочку на брата. Проникновение в разум прошло легко, никакого намёка на попытки сопротивления. Он даже смог полюбоваться на образы, занимавшие мысли брата в этот самый момент, хотя обычно любой мало-мальски знакомый с окклюменцией маг втягивал их, словно улитка наткнувшиеся на что-то рога, в первые же моменты контакта, скорее даже инстинктивно, чем осознанным усилием. Брат же как будто выставлял свою открытость на показ. Или просто хотел вот так продемонстрировать Геллерту, что он думает по поводу его последнего вопроса. Почему-то вместо того, чтобы разозлить его ещё больше, Геллерта это развеселило.
В следующие секунды они оказались в том же самом кабинете, только вид из окна сменился, и вместо залитой солнцем Регенплац глаз радовал манивший обещанием прохлады лес. Это был вид из окна в доме Иштвана, но сказать, узнал ли он его или попросту почерпнул информацию в сознании брата, Геллерт не мог. Когда чужой разум настолько открыт, сложно разделить свои знания и чужие.
- Всегда? - переспросил Геллерт, отойдя к столу. - Значит, ты поддержишь меня при любых обстоятельствах, что бы я ни сделал?
Он задумчиво провёл ладонью по столешнице и сел на неё.
- Я не ищу повода отправить тебя в наш альпийский санаторий, брат, но прошу тебя ответить честно.
В конце концов, он должен и сам понимать, что врать здесь будет очень затруднительно.

0

12

Сложно сказать, в какой момент он понял, что сегодня просто словами дело не обойдется: после или за секунду до того, как брат принял его же собственное любезное приглашение. После короткого приказа отпираться и идти на попятную было бы самым глупым, что вообще можно было бы придумать. Ну и прятать все то, что могло сыграть против него - не намного умнее, как не думать о белом слоне? Но и не прятать тоже. В общем, куда ни кинь...
Иштван буквально отсчитывал секунды до того времени, как брат задаст очередной вопрос, формулировки для ответа на который придется искать долго и безуспешно, но, как ни удивительно, именно формулировка - только теперь уже Геллерта - опять буквально вывернул ситуацию так, что Иштван и думать забыл о двусмысленных разговорах со всеми этими неудачливыми противниками режима. Теперь он думал только о том, чтобы не рассмеяться вслух.
- Всегда...
Даже это он едва-едва выдавил из себя, думая разве что о том, что брат не зря вспоминал капризных шестикурсниц, похоже, в глубине души ощущая с ними некое родство. Увы, даже почувствовав, что он уже не один в собственном сознании, остановиться Иштван не мог. Вопрос о верности, да еще и заданный таким вот тоном, живо напомнил ему нескольких пассионарных девиц, интересующихся тем же самым, причем почти одновременно, и моментально успокаивающихся, стоило заверить их в своих глубочайших чувствах. Он не знал, должен ли применить тот же метод в отношении брата, и если да, то какой ему приволочь букет, но скоро и эти дурацкие мысли вылетели из головы, стоило оглянуться. Веселье испарилось мгновенно, когда он понял, куда и зачем его затащили. То есть, скорее, только куда, о втором вопросе он мог только догадываться, но и догадки ему не нравились.
Геллерт пошел опять сидеть на своем столе, как будто ему там было медом намазано, Иштван остался в кресле: смысл куда-то бежать, если все равно останешься на месте. Тем более, кресла в кабинете Ансварта были удобные, и ему удалось занять не то, которое оказалось мокрым благодаря воспитательным методам брата. Еще несколько секунд молчал, закусив губу, но услышав про Нурменгард, понял, что едва ли удержит внутри отповедь, которая, в общем, назрела.
- Я уже поддерживаю тебя при любых обстоятельствах, что бы ты ни делал. Не все эти заумные идеи о превосходстве крови, в которых я уже сам путаюсь - существуют они или нет. Не утопические планы по отмене Статута. Не голубую мечту о безоблачном будущем Теодесрайха. И уж тем более не сказочки о высшем бла-бла-благе. Я поддерживаю тебя, Геллерт.
Да, он злился. Это уже была не легкая обида на недоверие или за непризнанные таланты, это была настоящая злость, хотя он и не был уверен, что это именно его злость. Ментальный контакт размывает границы удивительнейшим образом, и даже лес - тот лес, который пришел сюда явно с большой картины в гостиной младшего Гринделвальда, стал видом из окна и приобрел необъяснимое сходство с тем лесом, который был виден из их общего дома, родительского. Хотя, не все ли леса, черт бы их побрал, на одно лицо?
- И пока ты опять не начал нервничать из-за того, что я не отвечаю тебе на вопрос поддержу ли, попытаюсь ответить. Нет.
Какой вопрос - такой ответ. Иштван не был пророком, чтобы посмотреть в хрустальный шар и понять, куда занесет брата через год или, еще хуже, полтора. Иштван не был в Тройевахе, чтобы в ответ на такой вопрос изобразить щенячью радость и кивать головой, пока она не отвалится. А еще, по всей видимости, Иштван не был достаточно немцем, чтобы просчитать свою выгоду, взять себя в руки и спокойно ответить то, что от него хотели услышать, даже несмотря на то, что правда, в общем, была вполне в его пользу.
- Хотел честно - слушай. Любые обстоятельства - это слишком. Прости, но я никак не смогу одобрить идею собственного смертного приговора или путевки в Нурменгард, например. То же касается родителей и Циллы. Если вдруг решишь наложить руки на себя, я, кстати, тоже не поддержу, чтобы ты знал. Пока что, правда, мне не приходит больше в голову ничего такого, в чем бы я стал тебе возражать, и надеюсь, тебе не придет тоже.
Идею с всеобщей ментальной проверкой определенно следовало доработать. Например, не допускать в качестве инспектора Геллерта, даже если он сам считал, что лучше него с работой никто не справится. Брат попросту не умел вовремя остановиться. И не умел, а может, попросту не желал ставить границы, считая такую работу неэффективной. "Если мы не нашли ничего подозрительного в вашей голове, то это не ваша невиновность, а наша недоработка". Иштван вдруг понял, что если не заставит сейчас свою попранную гордость и обиду заткнуться, то экзекуция может затянуться до утра. Он глубоко вздохнул, медленно выдохнул и попытался если не заглушить, то хотя бы заменить злость тем, что всегда было под рукой. Любопытством.
- Так спрашиваешь или хочешь поделиться планами?

0

13

Иштван взорвался. Геллерт ждал этого, и поэтому спокойно ждал, пока брат выговорится. Эти слова не задевали его. Напротив, Геллерт услышал то, что ожидал, но не то, чего опасался. Иштван совершенно зря боялся, что за эту его отповедь придётся расплачиваться... чем? Геллерт не совсем разобрал опасения брата. Мог бы - сознание Иштвана по-прежнему было открыто, но не пытался уйти дальше этой комнаты. По сути, они могли бы вести этот разговор и в реальном мире с той лишь разницей, что тогда эмоции Иштвана не казались бы Геллерту столь яркими.
- Спрашиваю, Иштван, - спокойно кивнул он. - И надеюсь, скоро ты поймёшь зачем. Но сначала ответь, пожалуйста, на ещё один вопрос: почему ты сейчас злишься на меня?

0

14

Конечно, отвечать на вопросы брат не собирался, только задавать. И действительно, с чего бы это злиться! Надо покорнейше благодарить, что до тебя тут вообще снизошли. Иштван встал из кресла, благо здесь не надо было создавать видимость зрительного контакта, обошел стол, стараясь не смотреть в ненатуральное окно, и издал не совсем членораздельный, но при этом весьма выразительный звук.
- Пф! Потому что...
Ответ сам по себе был, на взгляд Иштвана вполне исчерпывающим, но, очевидно, от него ждали большего, а это уже было непросто. В конце концов, почему Геллерту для злости не нужны были никакие поводы, он мог просто злиться, и никто не пытался получить объяснения, а ему сейчас приходилось отчитываться? Хотя, честно говоря, он вовсе не против был объяснить, почему, и даже не оттого, что брат вдруг решил ввернуть нехарактерное для него "пожалуйста", нет, просто Иштван хотел сообщить о причинах своего настроения всему миру, да ну или хоть кому-нибудь. Оставалось только самому в них разобраться. Почему он злился? Просто потому что ему не доверяли, хотя проводись в канцлерате конкурс на самую чистую совесть, он бы точно влез на пьедестал? Нет, глупо, ведь он и сам только что советовал брату испытать каждого, и большинство из этих каждых, скорее всего, были бы в абсолютном порядке. Но все равно что-то было не так, и Гринделвальду казалось, что он ухватил, что именно.
- Потому что кому, кроме меня, ты задашь эти же вопросы в той же обстановке? Процедура, конечно, не самая приятная, но одно дело быть первопроходцем, зная, что это может сработать, другое - что все твои подозрения мною и ограничатся.
Он чувствовал, что это не все, точнее, только начало. Там всего много было намешано, и недавнее беспокойство о тех моментах, которые могли Геллерту на первый взгляд не понравиться, и старые обиды, над которыми - Иштван действительно в это верил - он давно отсмеялся.
- Потому что, что бы я ни сделал, это имеет право на существование только в качестве моей игрушки, не может считаться чем-то полезным в твоем серьезном мире, и не может быть достойно внимания, пока не станет слишком опасным или не заденет тебя лично.
Нет, дело было не в том, что им там было весело, а младшего брата опять не взяли в игру. Или не только в этом, во всяком случае. Обычно Иштван не утруждал себя поиском далекой цели. Он делал что-то просто потому что хотел сделать, потому что это было весело или могло бы быть в не слишком далекой перспективе. Но в последнее время этого было мало, точнее масштабы не те. Попытки же масштабы расширить - не самостоятельно, разумеется, за чужой счет, упирались все в ту же стену: в эти игры играли только старшие. Он вздохнул, опять расслабленно уселся в кресло, закрыл глаза и отмахнулся - то ли от вопроса, то ли от собственных наивных попыток сделать хоть что-то, что заставит брата перестать видеть в нем орущего сопливого младенца в свертке пеленок.
- Ладно, забудь. Лучше скажи, почему злишься ты. И не отпирайся, если хотел делать это незаметно, не надо было лезть с ногами в мою голову.

Отредактировано István Grindelwald (2017-07-31 18:10:08)

0

15

Проходи этот разговор в реальном мире, никакой выдержки бы не хватило Геллерту, чтобы удержаться от воспитательных мер подейственнее ледяного душа, после такого ответа брата и повисшей после этого паузы, как будто на этом Иштван счёл ответ законченным. Но сейчас Геллерт чувствовал, что это продолжение уже где-то зреет и надо только подождать - и Иштван выговорится. К ответу он, стоит заметить, подошёл с неожиданной тщательностью. Геллерта вполне бы устроил ответ в одно-два предложения, лежавших на поверхности сознания, но брат пустился в увлекательное самокопание. Выговорится захотелось?
Впрочем, другое объяснение он дал сам и почти сразу - Геллерту оставалось только развести руками и пожать плечами. Что он и проделал, мысленно. Хотя вполне возможно, что эти эмоции и попал наружу.
Наконец Иштван закончил и решил, что имеет моральное право на аналогичный вопрос. Геллерт, который к тому моменту уже начал забывать, что недавно злился, недоумённо переспросил:
- Я? А, ну да…
Похоже, за всплеском собственных эмоций, Иштван не заметил перемен в настроении Геллерта, и ошибочно говорил в настоящем времени. С другой стороны, брат заслуживал нормального ответа, а потому Геллерт решил не придираться к формулировке.
- Потому что ты играешь со своими игрушками, но почему-то уверен, что я должен считать эти игры серьёзными. И, что хуже, ты начинаешь играть серьёзными вещами, но относишься к ним как к игрушкам и не понимаешь, что в этом такого. Ты слишком легкомысленен, что в общем-то нормально, но при этом ты требуешь серьёзного к себе отношения.
Возможно, Иштван ждал, что Геллерт снова разозлится. Да чего там, Геллерт сам от себя этого ждал. Но вместо этого он рассуждал спокойно, с лёгким сожалением в голосе, что было особенно заметно по сравнению с недавней эмоциональной тирадой брата.
- Иштван, я ничего не имею против твоих развлечений. Ты и сам видишь, что я всегда поддерживаю твои начинания. Да, я надеюсь, что однажды хотя бы какое-то из них перерастёт во что-нибудь… заслуживающее более внимательного отношения, но я не тороплю тебя. Просто иногда забываю, а ты ведёшь себя как будто действительно готов сделать шаг вперёд, научиться наконец думать над последствиями своих - да и не только своих - действий… - Геллерт сделал несколько неопределённых движений палочкой, будто бы дирижируя самому себе. - А потом оказывается, что я снова принял желаемое за действительное.
Он спрыгнул со стола, нервно прошёлся из стороны в сторону, подошёл к окну. Нет, это всё ещё была не злость... Что-то другое. Что-то, что он, пожалуй, не хотел бы выставлять на обозрение, пусть даже и совсем не всеобщее.
- Ладно, - вздохнул он. - Хочешь продолжить разговор здесь или тебе больше понравится, если мои ноги окажутся вне твоей головы?
Брат выбрал второй вариант. Геллерт кивнул и, понимающе улыбнувшись, разорвал контакт. Мало что изменилось. Разве что вид за окном, да некоторые мелкие детали. Геллерт чувствовал себя вполне бодро - с его стороны легилименция практически не потребовала усилий, а вот Иштван… С одной стороны, он практически ничего не затронул в его сознании, с другой же, брат был слишком открыт, и для него эффект мог оказаться вполне сопоставим с полноценным исследованием памяти. Так что Геллерт, не очень уверенно порывшись в массивном дубовом секретере и едва не вляпавшись в какие-то защитные чары, наконец выудил неприметную шкатулку с зельями. Он поманил забытый на столе ещё, должно быть, Ансвартом кубок и плеснув на дно содержимое нескольких флакончиков, разбавил наколдованной водой.
- Выпей, - кубок по воздуху поплыл к Иштвану. - Лёгкий стимулятор с упором в менталику.
Внимание привлёк пузырёк с прозрачной жидкостью. Геллерт выудил его из шкатулки, зачем-то встряхнул глядя на просвет. Бирка вполне ожидаемо сообщала, что внутри находится Веритасерум, но Гринделвальда привлёк не сам факт наличия этого зелья в запасах канцлера, а то, что флакончик был полон лишь на треть. Ансварт тоже задумывался над проверками? Странно, Геллерту казалось, что канцлер - сторонник не таких прямолинейных путей.
- Ты ведь и сам легилимент, Иштван, и должен понимать, настоящие проверки проходят отнюдь не так. Собственно, в твоём сознании я не тронул ничего, не считая тех девушек, - Геллерт издал короткий смешок, - но ты сам их мне подсунул, так что нечего жаловаться. Я не тронул ничего, - повторил он, чтобы избавиться от этих навязчивых незнакомых девиц, - а ты уже успел обидеться и оскорбиться. Как же так, ты ведь такой верный и преданый, а я тут смею в тебе сомневаться… Нет, ты даже готов вытерпеть это оскорбление, если я пообещаю точно так же усомниться и в других. Ты всё ещё не понял, брат? Да, всеобщая тотальная проверка - это слишком радикально. Но не для меня. А менее очевидными способами мы, поверь, не пренебрегаем. Если ты чего-то не видишь, не значит, что этого нет.

0

16

Если к серьезным вещать относиться серьезно, можно свихнуться менее, чем за неделю - эту формулу Иштван вывел для себя довольно давно, и с тех пор не припомнил, когда она его подводила. Все, кто принимал Форштосс слишком близко к сердцу - свихнулись, став песиками, которые рады лизнуть хозяевам руку и радостно скачут вокруг, стоит лишь тем вспомнить об их существовании. Дик Штернберг свихнулся, когда решил, что там где он - там революция, и пошел работать в эрстат, чтобы принести эту свою революцию в сердце страны. Геллерт, конечно, тоже свихнулся, хотя обычно об этом и не принято было говорить. С другой стороны, несерьезное к таким вещам отношение, которое со стороны могло бы выглядеть игрой (должно было выглядеть именно так, если уж совсем честно) иногда помогало взглянуть на них под новым углом и найти новые решения там, где старые и бесконечно серьезные не работали. Конечно, и эти новые могли себя не оправдать, они не были абсолютными, как и ничего в мире не было таким. Но для того, чтобы знать наверняка, надо было проверить, а чтобы проверить - да, надо было отнестись к ним серьезно. Парадокс, что и говорить. Иштван любил парадоксы, а вот брату, похоже, они здорово мешали жить. Мир был или черным или белым, в самом компромиссном случае - как рояль, а все люди и их занятия должны были быть четко классифицированы на серьезные и все остальные. Удивительное дело - жизнь в империи: ты можешь быть сколько угодно человеком мистической Венгрии с ее туманами, Карпатами и ее алогичной иррациональной историей, в то время, как твой брат - типичный немец.
Он хотел было что-то ответить насчет размышлений над последствиями, что-то, что в его понимании, несомненно было ценной сентенцией, но вовремя осекся. Если подумать, то что бы он сейчас ни сказал, его действия не будут выглядеть иначе: только так, как будто он творит что придется, не думая ни о смысле, ни о последствиях. Конечно, отчасти все это было вполне справедливо, и если бы он начал спор, то скорее всего проиграл бы. Но он не хотел спорить, он хотел... да черт его знает, чего. Для начала, чтобы брат убрался из его головы. Да, как ни глянь, это хорошее начало.
Несмотря на то, что внешне как будто ничего не изменилось, в незамутненной реальности было значительно лучше. Хотя бы потому что не было ощущения, что кто-то решил покопошиться в твоих внутренностях, не дожидаясь незначительной формальности вроде твоей смерти. А еще здесь откуда-то взялся такой заботливый брат... Иштван быстро провел в памяти инвентаризацию, но нет, такого у него раньше точно не водилось. Он все же взял кубок, внимательно рассмотрел его, провел пальцем по незатронутой водой внутренней поверхности и без особого удивления обнаружил небольшой, но вполне прижившийся там слой пыли. Понюхал. Алкоголем это не пахло, значит, скорее всего под этим занудным описанием скрывалось не менее занудное зелье.
- Есть то же самое, только в более приятной форме выпуска, подожди-ка, - он поставил кубок на пол, встал с кресла и дошел до промокшей мантии. По прямой, между прочим, дошел. Порылся в кармане и вытащил немного пострадавшую, но вполне пригодную плитку хорошего шоколада. - Будешь?
По пути раскрыв шоколад, он положил плитку на стол, отломил себе немного и вернулся к креслу. Шоколад - универсальное средство как от житейских неприятностей, так и от неприятных постэффектов темной магии. Иштван давно уже понял, что и того, и другого в нынешнем Теодесрайхе более чем достаточно, а уж в гости к Геллерту без шоколада вообще лучше не соваться.
Ну? И кто после этого не в состоянии думать о последствиях, а? Шах и мат, дорогой братец.
- Понравились тебе, да? Девушки. Думаю, могу вспомнить имена парочки из них, а там и адрес найти не проблема.
Раз уж в нем разочаровываются, то надо дать возможность разочаровываться по полной программе.
Иштван сел на подлокотник, выслушал всякие поучения о том, что таких сосунков, как он, в механизмы управления государством не посвящают, вздохнул и покачал головой. Он был абсолютно уверен, что Геллерт достаточно умен, чтобы сейчас услышать в собственных словах одну небольшую проблему. При всем том, что те, кто занимался безопасностью страны, денно и нощно трудились ради общего блага, используя методы, не очевидные для полудурков вроде младшего Гринделвальда, Гартвиг овощем лежал в Хальтшеттере, а полудурок тем временем формировал под носом этих серьезных людей очередную оппозицию.
Геллерт высказал все и теперь молчал. Иштван не высказал толком ничего и тоже молчал. Геллерт продолжил молчать. Иштван сунул в рот кусок шоколада и какое-то время говорить мог вообще только глазами. И даже этого времени Геллерту не хватило, чтобы прямо на месте признать если не все свои ошибки, то хотя бы то, что он зря принимает полудурка за полного идиота и пытается сделать вид, что все под контролем. Иштван пожал плечами. Что поделать, если шаблон "было у отца три сына" некоторым прочно засел в мозг, даже с поправкой на то, что один из сыновей на самом деле дочка.
- Ну хорошо, - наконец сдался он, - я всё уже понял. Тройевахе отлично справляется без советов со стороны. Это хорошо. Нет, в самом деле, я рад: не то, чтобы я раньше сильно беспокоился, но... Упомяну об этом в следующей статье, только отложу ее до того времени, когда найдете виновного. Это ведь уже на днях, верно?

0

17

Зелье Иштван демонстративно проигнорировал, предложив заменить шоколадом. Геллерт неопределённо пожал плечами, что можно было бы трактовать и как “Да, буду”, и как “Нет”, и как “Не лезь ко мне со своим дурацким мокрым шоколадом!” Подходить к столу, чтобы взять себе кусочек он не стал. Опустив руку, в которой всё ещё оставался пузырёк с Веритасерумом, он внимательно следил за Иштваном, в то время как внутри крепло навязчивое, раздражающее неудовольствие от того, что что-то идёт не так. Это не было злостью - её обычно удавалось приглушить да хотя бы банальным Круциатусом, но никакого желания применять Непростительные к брату Геллерт сейчас не испытывал. Нет, что-то другое, пока ещё неясное.
Иштван заговорил про этих своих девушек, и смутное нечто стремительно стало обретать форму. Разочарование. Острое, почти болезненное, превратившее лицо в ничего не выражающую маску. Иррациональное. Ведь, если подумать Иштван вёл себя не особо хуже, чем обычно, а Геллерт вроде бы привык к его манере поведения. Но вот же…
Внешне он никак не отреагировал на эти слова, как будто даже и не услышал. Продолжал так же внимательно следить за усевшимся на подлокотник братом, продолжал пропускать его слова мимо ушей. Хотя нет, на последних словах, про поиски виновного Геллерт немного оживился. Иштван догадался? Или кто-то проговорился?
- Да, на днях, - едва заметно кивнул он, скривив губы в некоем подобии улыбки. - Ты скоро узнаешь. Раньше, чем думаешь.
Геллерт резко отвернулся к обратно к секретеру и несколько секунд стоял неподвижно, не понимая, что собирается делать. Короткое движение палочки в опущенной руке - и флакончик с Веритасерумом влетел во всё ещё открытую шкатулку, а в следующий миг Геллерт с силой захлопнул её. Не магией - освободившейся рукой. Стеклянный звон практически утонул в стуке крышки. Ещё на секунду Гринделвальд снова замер, а потом снова повернулся к брату.
- Не откладывай перо надолго. Мне нужна статья для Ежедневного Пророка. Тема не важна, но ты должен добавить туда один-два заведомо ложных факта. Можешь использовать распротранённые слухи. Ты должен обвинить меня чём-нибудь - не обязательно серьёзном - так, чтобы впоследствии можно было бы доказать неправомерность обвинений. Черновик статьи покажешь мне до конца недели, - закончив отдавать распоряжения, он просто вышел из кабинета не собираясь слушать ничего из того, что брат мог бы сказать.
Оглушительно треснула об косяк захлопнувшаяся за ним дверь.

0


Вы здесь » BASTION: FÜR DAS GRÖSSERE WOHL » archive of episodes » Ignorance is Strength